отличался ни умом, ни способностями. Бургундская партия, поддерживавшая англичан, обобрала моих родителей до нитки. Она отняла у нас все, кроме дворянского титула моего отца; поэтому, поселившись в Невшателе, он жил в бедности, печальный и одинокий. Но зато политическая атмосфера, в которой он очутился, пришлась отцу по вкусу, а это много значило. Покинув край, населенный фуриями, безумцами, дьяволами, где кровопролитие было одним из видов времяпрепровождения и где ни один человек не чувствовал себя в безопасности ни на минуту, отец попал в сравнительно спокойный уголок. В Париже по ночам бушевала чернь; она грабила, жгла, убивала беспрепятственно и беспрерывно. Солнце всходило над разрушенными, дымящимися зданиями, над изуродованными трупами, которые валялись везде на улицах, раздетые донага ворами: они довершали грязное дело черни. Ни у кого не хватало смелости подбирать эти тела для погребения; трупы разлагались, и это грозило вспышкой чумы.

И чума вспыхнула. Эпидемия уносила людей; они гибли, как мухи; похороны совершались втайне, только по ночам. Публичные похороны не разрешались, так как народ, узнав о количестве жертв чумы, мог лишиться мужества и впасть в отчаяние. Наконец, настала невероятно суровая зима, не виданная во Франции за последние пятьсот лет. Голод, мор, убийства, стужа и снег — все это сразу обрушилось на Париж. Мертвецы грудами лежали на улицах, и волки среди бела дня появлялись в городе и пожирали их.

Ах, как низко пала Франция, как низко! Более трех четвертей века английские клыки вонзаются в ее тело, а ее армия, испытывая беспрерывные неудачи и поражения, так пала духом, что говорили, будто одного появления английских войск было достаточно, чтобы обратить ее в бегство.

Когда мне исполнилось пять лет, ужасное бедствие постигло Францию при Азенкуре. И хоть английский король уехал домой праздновать свою победу, он оставил страну поверженной и отданной в жертву рыщущим бандам «вольных дружинников»[1], которые находились на службе у бургундской партии. Однажды ночью одна из этих банд совершила набег на Невшатель, и при свете пылающей крыши нашего дома я увидел, как гибнет все, что мне было дорого на свете; кроме старшего брата, вашего предка, оставшегося при дворе в Париже, вся наша семья до единого человека была беспощадно вырезана. Я слышал, как они молили о пощаде и как убийцы смеялись над их мольбами и просьбами. Меня разбойники не заметили, и я счастливо ускользнул от них. А когда эти варвары удалились, я выбрался из своего укрытия и проплакал всю ночь, глядя на пылающие дома. Я был один‑одинешенек, разве только тела убитых и раненые составляли мне компанию; все, кому удалось уцелеть, бежали и спрятались.

Меня отправили в Домреми к священнику, экономка которого заменила мне любящую мать. Вскоре священник научил меня читать и писать, и мы с ним вдвоем стали единственными грамотными людьми в селе.

В то время, когда дом этого доброго священника Гильома Фронта стал моим родным домом, мне уже было шесть лет. Мы жили возле деревенской церкви, позади которой находился небольшой огород родителей Жанны. Ее семья состояла из отца — Жака д'Арк, его жены — Изабеллы Роме, трех сыновей — десятилетнего Жака, восьмилетнего Пьера и семилетнего Жана, и двух дочерей — четырехлетней Жанны и маленькой годовалой Катерины. Я с ними дружил с детства. Были у меня и другие друзья, в особенности четыре мальчика — Пьер Морель, Этьен Роз, Ноэль Ренгессон и Эдмон Обре, отец которого был в то время мэром, а также две девочки почти одного возраста с Жанной, со временем ставшие ее подругами. Одну из них звали Ометтой, а другую — маленькой Манжеттой. Как и Жанна, они были простыми крестьянскими девочками и, когда выросли, вышли замуж за своих же деревенских парней. Как видите, они были невысокого звания, однако со временем, много лет спустя, ни один путешественник, каким бы знатным он ни был, не мог пройти мимо, не засвидетельствовав своего почтения двум смиренным старушкам, имевшим счастье в детстве быть подругами Жанны д'Арк.

Все мои сверстники были добрыми, славными, типично крестьянскими детьми, не слишком развитыми, конечно, — этого и нельзя было от них ожидать, — но добросердечными, дружественными, послушными своим родителям и священнику; подрастая, они проникались узостью взглядов и предрассудками, перенятыми от старших и принятыми на веру без сомнений и рассуждений, как нечто само собой разумеющееся. Религию они унаследовали от отцов, политику — также. Ян Гус и ему подобные могли не соглашаться с церковью, но в Домреми это ни у кого не подрывало веры; и когда начался раскол — мне было тогда четырнадцать лет — и у нас появилось трое пап сразу[2], в Домреми никто даже не

[1] Банды «вольных дружинников»  — шайки так называемых «routiers» (франц.) — разбойников с большой дороги. В те времена феодальной вольницы, когда вооруженный разбой и грабеж считались во Франции делом вполне обычным, участники этих банд, состоявших из дезертиров и разоренных войною крестьян, снискали себе печальную славу первых бандитов и грабителей во всей Западной Европе. Дворяне‑феодалы в Бургундии и в соседней с ней Лотарингии, которая входила в состав Германской империи, находились в состоянии непрерывных междоусобных войн друг с другом. В ходе этих войн они порой прибегали и к услугам банд «вольных братии» с больших дорог, которые безжалостно убивали, грабили, жгли, угоняли скот и вытаптывали посевы.

[2] …и у нас появилось трое пап сразу.  — Имеется в виду следующий факт из истории папства. В описываемое время (с 1378 по 1417 год) католическая церковь переживала период раскола: часть кардиналов избрала папу, который, как и его предшественники (с начала XIV в.), своей резиденцией избрал г. Авиньон (в провинции Прованс на юге Франции); другая часть кардиналов, не находившихся в зависимости от французских королей, избрала антипапу, вновь обосновавшегося в Риме и перенесшего туда свой престол. Оставшаяся в Авиньоне курия стала периодически выбирать своих пап, а римская — своих. Между этими двумя соперничающими партиями духовенства велись долгие и скандальные споры, в ходе которых вскрылось много позорных дел в истории борьбы духовных клик за власть и доходы с верующей паствы. Беспокоясь за упавший престиж католической церкви и стремясь несколько ограничить власть и доходы Ватикана, монархи ряда католических государств — Испании, королевства Неаполя и Сицилии, Австрии и др. — попытались подчинить папу законодательной власти соборов (съездов) высшего духовенства разных стран. В 1409 году первый такой собор состоялся в городе Пизе. Он утвердил решение о низложении обоих тогдашних пап — Григория XII из курии «авиньонских пленников» (вассалов французских королей) и Бенедикта XIII — резидента Ватикана и, приступая к выборам нового папы, взял с кандидатов клятву провести совместно с собором реформу церкви. Избранный на Пизанском соборе папа Александр V немедленно нарушил клятву и разогнал собор. Низложенные папы Григорий XII и Бенедикт XIII, не признав решение Собора правомочным, не отказались от своих притязаний, и таким образом, как отмечает здесь современник, «появилось трое пап сразу». Спор между взаимно проклинавшими друг друга папами продолжался вплоть до созыва следующего, Констанцского собора (1414—1418), который формально покончил с расколом, занявшись не столько «очищением» церкви, сколько подавлением социальных движений, принимавших в то время религиозную форму.