— Но я не могу удержаться: мне слишком больно. Ведь то, что вы сделали, — не пустяк. Разве сожаление — достаточное наказание за такой проступок? Отец Фронт отвернулся, иначе она обиделась бы, увидев на его лице улыбку.

— Ах ты, безжалостный, но праведный судья! — сказал он. — Нет, такого наказания недостаточно. Я надену власяницу и посыплю пеплом голову. Ну, ты до‑вольна?

Рыдания Жанны стали утихать, вскоре она глянула ни старика сквозь слезы и со свойственной ей простотой сказала:

— Да, этого будет достаточно. Это очистит вашу душу.

Отец Фронт, видимо, засмеялся бы снова, если бы вовремя не вспомнил, что дал обещание, не особенно приятное, но требующее исполнения. Он встал и подошел к очагу. Жанна наблюдала за ним с большим любопытством. Священник взял горсть холодного пепла и уже было собрался посыпать им свою седую старую голову, как вдруг его осенила другая мысль.

— Ты не откажешься помочь мне, милая?

— Чем же, святой отец?

Он опустился на колени, низко склонил перед ней голову и сказал:

— Возьми пепел и сама посыпь мне голову.

Этим дело, конечно, и кончилось. Победа была на стороне священника. Легко себе представить, что лишь одна мысль о таком унижении старого человека должна была поразить Жанну, как и всякого ребенка в селе. Она бросилась к нему, упала рядом на колени и сказала: — Ах, это ужасно! Я даже не знала, что значит надеть власяницу и посыпать голову пеплом. Пожалуйста, встаньте, святой отец.

— Но я не могу, пока не буду прощен, Ты прощаешь меня?

— Я? Да ведь вы мне ничего плохого не сделали, святой отец. Вы сами должны простить себя за несправедливость, допущенную в отношении бедных маленьких фей. Встаньте, святой отец, прошу вас.

— В таком случае я попал в еще худшее положение, чем прежде. Я думал, что должен заслужить твое прощение, а что касается моего собственного, то к самому себе я не могу быть слишком снисходительным. Это мне не к лицу. Что же мне делать? Придумай что‑нибудь своей умной головкой.

Священник продолжал неподвижно стоять на коленях, несмотря на мольбу Жанны. Она уже чуть было не расплакалась снова, как вдруг ей пришла в голову спасительная мысль, — она схватила совок, обильно осыпала собственную голову пеплом и, задыхаясь и кашляя, проговорила:

— Вот и все. Ну, встаньте же, святой отец! Старик, растроганный и довольный, обнял, ее крепче.

— О, несравненное дитя! — сказал он. — Это приятное мученичество, а не такое, каким его рисуют на картинах. В нем есть много прекрасного и возвышенного. Я утверждаю это.

Затем он смахнул пепел с ее волос, помог ей вытереть лицо, шею и привести себя в порядок. Он был опять в хорошем настроении, готовый продолжать беседу. Он уселся в кресло, снова привлек к себе Жанну и сказал:

— Жанна, ты тоже имела обыкновение плести венки под Волшебным деревом с другими детьми. Не так ли?

Это была его обычная манера. Когда отец Фронт собирался поставить меня в тупик или поймать на чем‑нибудь, он всегда начинал разговор таким мягким, как будто безразличным тоном, обезоруживающим человека и незаметно толкающим его в хитро расставленную ловушку, и человек идет, сам не зная, пока не попадется. Это забавляло старика. Я знал, что он собирается теперь сделать то же самое с Жанной.

— Да, святой отец, — ответила она на его вопрос.

— И ты вешала их на Дерево?

— Нет, святой отец.

— Почему же?

— Так, не хотела.

— Неужели не хотела?

— Да, святой отец.

— Что же ты делала с ними? — Я вешала их в церкви.

— Почему же ты не хотела вешать их на Дерево? — Потому что говорили, будто феи сродни нечистой силе и оказывать им почести грешно.

— И ты верила в то, что оказывать им почести грешно?

— Да. Я думала, что это грешно.

— Значит, если оказывать им почести грешно и если они сродни нечистой силе, то они могли быть опасны для тебя и для других детей. Не так ли?

— Думаю, что так. Да, именно так.

Он минуту размышлял. А я ждал, что ловушка вот‑вот захлопнется, и не ошибся.

— Значит, дело обстоит так, — продолжал он, — феи были существами проклятыми, нечестивыми и опасными для детей. Так дай же мне убедительное доказательство, милая, — если ты сможешь найти такое, — почему было несправедливо подвергать их изгнанию и почему тебе так хочется спасти их? Словом, какую ты видишь в этом потерю?

Как глупо было с его стороны говорить такие вещи и вредить самому себе! Будь он мальчиком, я с досады надрал бы ему уши. До этого все шло хорошо, но он придал разговору неумный, роковой оборот и этим испортил все дело. Какой вред это могло причинить? Как будто он не знал особенностей характера Жанны д'Арк. Как будто он не знал, что она меньше всего думала о личной выгоде. И как он не мог понять такую простую вещь, что Жанна страдает и раздражается больше всего именно тогда, когда видит, что кто‑либо другой должен пострадать? Получилось так, что он сам попался в расставленную им ловушку.

Не успел он закончить, как Жанна вспыхнула негодованием и, залившись слезами, разразилась страстной речью, которая удивила старика, но не удивила меня, так как я понимал, что своим неудачно выбранным доводом он взорвал бомбу.

— Ах, святой отец, как вы можете так говорить? Скажите, кому принадлежит Франция?

— Богу и королю.

— А не сатане?