Марк Твен

Миссис Мак‑Вильямс и молния

– …Так вот, сэр, – продолжал мистер Мак‑Вильямс поскольку разговор начался не с этого, – боязнь молнии – одна из самых печальных слабостей, каким подвержен человек. Чаще всего ею страдают женщины, но время от времени она встречается у маленьких собачек, а иногда и у мужчин. Особенно печально наблюдать эту немощь потому, что она лишает человека мужества, как никакая другая болезнь, – ее не выбьешь уговорами, а стыдить больного тоже совершенно бесполезно. Женщина, которая не побоялась бы встретить лицом к лицу самого черта или мышь, перестает владеть собой и совершенно теряется при вспышке молнии. На нее бывает просто жалко смотреть.

Ну‑с, как я уже говорил вам, я проснулся оттого, что до моих ушей донесся сдавленный и неизвестно откуда идущий вопль:

– Мортимер, Мортимер!

Едва собравшись с мыслями, я протянул руку в темноте и сказал:

– Эванджелина, это ты кричишь? Что случилось? Где ты?

– Заперлась в шкафу. А тебе стыдно лежать и спать так крепко, когда на дворе такая ужасная гроза!

– Ну как же может человеку быть стыдно, когда он спит? Это ни с чем не сообразно. Человек не может стыдиться, когда спит, Эванджелина.

– Ты хоть бы постарался, Мортимер; сам отлично знаешь, что даже не пробовал!..

Я уловил звук заглушенных рыданий. От этого звука резкий ответ замер у меня на языке, и я изменил его на:

– Прости, дорогая, мне очень жаль! Я ведь не нарочно. Выходи оттуда и…

– Мортимер!

– Ах ты господи! Что такое, душенька?

– Ты все еще лежишь в кровати?

– Ну да, конечно!

– Встань сию минуту! Я все‑таки думала, что ты сколько‑нибудь дорожишь своей жизнью хотя бы ради меня и детей, если тебе самого себя не жалко.

– Но, душенька…

– Не возражай, Мортимер! Ты отлично знаешь, что в такую грозу самое опасное – лежать в кровати… Во всех книгах так сказано, а ты все‑таки лежишь и совершенно напрасно рискуешь жизнью неизвестно для чего, лишь бы только спорить и спорить!

– Да ведь, черт подери, я сейчас не в кровати, я… (Фразу прерывает внезапная вспышка молнии, сопровождаемая испуганным визгом миссис Мак‑Вильямс и страшнейшим раскатом грома.)

– Ну вот! Видишь, какие последствия? Ах, Мортимер, как ты можешь ругаться в такое время!

– Я не ругался. И во всяком случае – это не последствия. Даже если бы я не сказал ни слова, все равно было бы то же самое. Ты же знаешь, Эванджелина, что когда атмосфера заряжена электричеством…

– Да‑да, тебе бы только спорить, и спорить, и спорить! Прямо не понимаю, как ты можешь так себя вести, когда тебе известно, что в доме нет ни одного громоотвода и твоей несчастной жене и детям остается только надеяться на милость божию!.. Что ты делаешь? Зажигаешь спичку… в такое время? Ты совсем с ума сошел?

– Ей‑богу, милая, ну что тут такого? Темно, как у язычника в желудке, вот я и…

– Погаси спичку, сию минуту погаси! Тебе, я вижу, никого не жалко, ты всеми нами готов пожертвовать. Ты же знаешь, ничто так не притягивает молнию, как свет… (Фсст! Трах! Бум! Бур‑ум‑бум‑бум!) Вот… послушай! Видишь теперь, что ты наделал!

– Нет, не вижу. Может, спичка и притягивает молнию, но молния‑то бывает не от спички, ставлю что угодно. И вовсе это не моя спичка притянула молнию. Если там целились в мою спичку, так плохая же это стрельба, – я бы сказал, что‑то вроде нуля из миллиона возможных. Да в Доллимаунте за такую стрельбу…

– Как тебе не стыдно, Мортимер! Нам каждую минуту грозит смерть, а ты так выражаешься. Если ты не желаешь… Мортимер!

– Ну?

– Ты молился сегодня на ночь?

– Я… я хотел помолиться, а потом стал считать, сколько будет двенадцать раз тринадцать, и… (Фсст! Бум‑бурум‑бум! Бум‑бах‑бах‑трах!)

– Ах, теперь мы пропали, нас ничто не спасет! Как ты мог забыть такую важную вещь, да еще в такое время?

– Да ведь не было никакого «такого времени». На небе не было ни одной тучки. Почем же я знал, что из‑за пустячного упущения поднимется такой шум и гром? И во всяком случае, мне кажется, просто нехорошо с твоей стороны придираться: ведь это со мной бывает редко. После того как из‑за меня случилось землетрясение четыре года назад, я ни разу не забывал молиться.

– Мортимер! Что ты говоришь? А про желтую лихорадку ты забыл?

– Милая, ты вечно мне навязываешь эту желтую лихорадку, и, по‑моему, совершенно зря. Если даже телеграмму в Мемфис нельзя послать прямо, а только через передаточные станции, то как же мое упущение насчет молитвы могло дойти в такую даль? Я еще согласен отвечать за землетрясение, оно все‑таки было по‑соседству, но лучше уж пускай меня повесят, чем отвечать черт знает за что…

(Фсст! Бум‑бурум‑бум! Бум! Бах!)

– О боже мой, боже мой! Молния во что‑нибудь ударила! Я уже чувствую, Мортимер! Нам не дожить до утра… и если это может принести какую‑нибудь пользу, когда нас уже не будет, помни, Мортимер, что той ужасный язык… Мортимер!

– Ну! Что еще?

– Твой голос звучит так, будто ты… Мортимер, неужели ты сейчас стоишь перед камином?

– Да, вот именно, совершаю это преступление.

– Отойди от него подальше, сию минуту отойди! Ты, кажется, решил нас всех погубить! Неужели ты не знаешь, что самый верный проводник молнии – это открытая труба? А теперь куда ты пошел?

– Я здесь, перед окном.